Там, где врезанный
в Кордильеры,
огородствует
огород,
конквистадоры
браконьеры
зайцу сделали
окорот.
Там, в тумане,
за дымной Сьеррой,
только выскочил
погулять –
для чего его
в шубке серой
дваждыдварики
пятью пять?
Хулиганствуя,
хали-гали,
хулахупствуя
на лугу,
длячегорики
напугали,
почемурики
ни гугу?
Говорю ему –
У, мерзавец! –
конквистадору
главарю.
– Умер заяц?
Не умер заяц!
Чепухарики! –
говорю.
Избегая
финальных арий,
оркестранты,
играйте туш!
Поместим его
в дельфинарий,
в планетарий
звериных душ.
Пусть морковствует
серый заяц,
пусть дельфинствует
над водой,
серый заяц-
незамерзаец,
нуклеарный
и молодой.
Перевязанный
синей лентой,
упакованный
в целлофан,
пусть несется он,
турбулентный,
как огромный
Левиафан.
Пусть летит он
в своем убранстве,
убеждаясь
в который раз:
это – танец
протуберанцев,
c'est la dance
des protuberances!

В Опалихе, возле Плаццо де Пеццо,
в котельной жил одинокий заяц,
который,
как это умеют зайцы,
долгими зимними вечерами
очень любил поиграть на арфе.
Правда, казалось несколько странным,
что заяц в котельной играл вечерами
не на органе иль клавесине,
на окарине иль клавикорде,
не на волторне или тромбоне
и даже не на виоле де гамбо,
как это любят другие зайцы,
а на обычной концертной арфе.
Впрочем, стоит ли удивляться,
что заяц в котельной играл на арфе?
Просто мы с тобой не имеем арфы,
и потому мы на ней не играем…
Однажды зашел я к нему под вечер
(люблю провести вечерок в котельной,
в бойлерной, в камергерском блеске
черных венецианских кресел!),
и мы разговорились о Бахе,
о Брамсе, о Шуберте и Сен-Сансе,
о Скарлатти и Доницетти,
о кантилене и о бельканто
италианской оперной школы.
Потом он стал в концертную позу,
как это умеют одни лишь зайцы,
и положил холеную руку
на струны, натянутые вертикально,
настроенные в до-бемоль мажоре,
синие, как гусарский ментик,
красные, как бутылка кьянти.
А на чердаке распевала Марфа,
в манере, присущей одной лишь Марфе,
и я задохнувшись тогда подумал:
ах, арфа,
ах, Марфа,
ах, боже мой!

Среди гула и гама,
В сорок давнем году,
Собирала мне мама
На дорогу еду.
Не кефир и не яйца,
Не варенье с халвой,
Положила мне зайца
В мешок вещевой…
Три блистательных года
У меня впереди.
Говорит мне комвзвода:
– Ну, не ешь, погоди!
Старшина и комроты
Мне с НП своего
Повторяют: – Ну, что ты,
Да не тронь ты его!
Два комбрига с комкором
Третьи сутки подряд
С молчаливым укором
– Потерпи! – говорят.
Но, шатаясь как пьяный,
Но почти как шальной,
Запах чувствую пряный
У себя за спиной.
Головою качаю.
Папироску курю.
– Не могу! – отвечаю.
– Я начну! – говорю…
Так кончается детство,
И сейчас же зато
Открывается действо
В цирковом шапито.
Наступает минута
Долгожданного дня.
Острый запах батута
Обжигает меня.
Не игра, не забава.
Крутизна виража.
Этот вертит удава,
Тот глотает ежа.
А я зайца глотаю
С акробаткой одной,
А с другою листаю
Календарь отрывной.
Проношусь в мотоцикле,
Пробуждаясь порой,
Как в лирическом цикле
Посторонний герой.
Обнимаю девчонку
На привале крутом.
Открываю сгущенку
Окровавленным ртом.
И, за мною вставая,
Обступает меня
Вся моя боевая
Цирковая родня.
Обступает, рыдает,
И под крики ее
Альтерзайца съедает
Альтерэго мое.
2
Снова отхожу и оживаю.
Где-то в двух шагах от Беговой
В коммунальном доме проживаю
С популярной труппой цирковой.
По соседству с нами, не без риска,
Проживают, господи прости,
Две жонглерки, иллюзионистка,
Знаменитый комик-травести.
С комиком ужасная морока,
Хоть репертуар его расхож.
Говорят, что был похож на Блока.
Стал, скорей, на Брюсова похож.
Занят этой темою локальной,
Сплю, к недоуменью своему,
Под стеной, почти не вертикальной
И горизонтальной потому.
Душу в тело перевоплощаю.
Ничего от ближних не таю.
Акробатку чаем угощаю,
Куплетисту пиво отдаю.
Ежедневно в непогодь сырую,
Возвратясь с прогулки верховой,
Жареного зайца дрессирую
В полуохлажденной духовой.
Приручаю, переобучаю,
А когда стемнеет на дворе,
Полуконспективно отмечаю
В неперекидном календаре:
«Нет причин печалиться и плакать.
Думаю, поспею к январю».
Недопережевываю мякоть.
Понемногу допереварю.

Я помню, за окошком дождик лил,
когда я в зыбке слушал горестную повесть
о том, как зайца в поле застрелил
один охотник, потерявший совесть.

И я тогда подумал: зайца бить
хотя бы где – а все равно негоже.
Ведь он еще, возможно, мог любить!
А может быть, его любили тоже!

И может быть, как яблонька бела,
в косыночке, надвинутой на брови,
его на лавочке любимая ждала
с букетиком шпината и моркови.

Но верю, верю, через толщу лет,
свершив круговращение в природе,
он явится к любимой на обед
укропинкой, возросшей в огороде.

И в этот день, что будет радостно трубить
над скромною семейною пирушкой,
хотел бы я на том обеде быть
горошинкой, морковинкой, петрушкой.

А может, я в моркови стал бы жить,
опять волнуя души и тревожа...
Умейте же морковью дорожить:
морковь – она с хорошей тыквой схожа.

Зайцы не умеют плавать.
И ни близко,
и ни далеко...
Одного из зайцев звали Клава.
В это вам поверится легко.

Клава жил без мамы и без папы.
Он имел имущества —
всего —
Две и две — всего четыре — лапы,
Уши,
хвост —
и больше ничего.

Клава жил, как лирик. На природе.
Триста шестьдесят пять дней в году.
Во саду ли, скажем,
в огороде
ел
еду.

Две морковки. Три. Четыре за день.
Вот
и все
меню.
А охотник
был до мяса жаден,
ел семь раз на дню.

Был он физик. Не любил природу.
Лирика ему — что острый нож.
Жил одним:
загнать бы зайца в воду!
И загнал. А что ж!

Зайцы, как известно, слабы.
Заяц потонул в воде.
Где теперь его четыре лапы?
Хвост, я спрашиваю, где?

...Что стрелку? Ни холодно ни жарко!
Укокошил зайца — и забыл.
Вот и все. А все же Клаву жалко.
Добрый
заяц
был!